Павлов (10 Ноябрь 2013 - 21:11) писал:
Вот разные "авангардисты" тоже пытались (и пытаются) создать свои "системы", но они, как правило, быстро устаревают, выходят из моды. А Бах, живший 300 лет назад, наоборот - набирает силы и славы. Не говорит ли это о том, что его "система" (или точнее - "система", которой он следовал) ближе к "вечным истинам", чем другие варианты?
Напомнило интервью Гульда -
Цитата
Они оба могли требовать признания и имели на него гораздо больше прав, чем любой из их современников. Творческий гений этих композиторов не знал ни запретов, ни границ. Для них не существовало других правил, кроме тех, которые они сами себе поставили. Быть Шёнбергом или Монтеверди это все равно, что быть первым музыкантом на Марсе или Юпитере. Предположим, там существует жизнь; прилетевший туда музыкант нашел бы там идеальную аудиторию: умных, любознательных и внимательных жителей, которым не хватает музыки и которые никогда в жизни не слышали ни единой ноты. Сколь велико искушение придумать для них новую музыку, не заботясь о том, имеет ли новый музыкальный язык логическую связь с тем, что было создано в былые времена. Композитор мог бы рассказать этим существам что угодно и получить завидный статус первого, лучшего, самого влиятельного капельмейстера. И не было бы никаких противоречий... до тех пор, пока не прилетела бы новая летающая тарелка.
И вот ещё
Цитата
ГЛЕН ГУЛЬД. Шёнберг тоже так считал. Он видел себя предтечей нового веяния и одновременно последним из великих композиторов прошлого, таких как Бах, Бетховен и Брукнер; он чувствовал себя наследником и последним представителем великой австро-германской традиции. Но прошлое он не очень хорошо чувствовал; дальше Баха он не шел — во всяком случае, мне так кажется. Достаточно послушать его переложение фуги «Святая Анна»**: с точки зрения оркестровки это не слишком удачная работа, хотя Шёнберг был блестящим мастером оркестровки. Просто он не чувствовал барокко. По-моему, Шёнберг был человеком своего времени и, кроме того, — поскольку мы достаточно далеко отошли от той эпохи, чтобы судить о ней, — последним значительным мастером старой немецкой традиции, которая ищет совершенства в математических основах музыки и строит произведение на таинствах архитектоники. Именно поэтому он разработал додекафонную систему.
Это ошибочное мнение, что Шёнберг перевернул все законы, — он фундаментально перевернул только один: закон тонального разрешения аккордов. Он решил, что для того, что он собирается делать, и для того типа гармонических построений, которое он хочет положить в основу своей музыки, этот закон не годится.
Шёнберг открыл многочисленные перспективы, и очень удачно. Интересно то, как он это сделал, потому что было время, когда он находился на краю пропасти и сам был в ужасе и смятении от того, что творит. Пытаясь найти выход из тупика, он придумал систему — додекафонную, — настолько примитивную, элементарную, настолько вызывающую по своей математической простоте и отстраненности от музыки, что стал посмешищем в музыкальном мире. Если вглядеться, это действительно смешная система. Представьте, если бы писатель объявил, что отныне он будет писать романы, поэмы и эссе, пользуясь только двенадцатью буквами алфавита, и ставить их только в определенном порядке: тогда ему пришлось бы либо втискивать слова в жесткий шаблон, либо вообще замолчать.
Так что это в высшей степени искусственная, высосанная из пальца система. Но дальше произошла удивительная вещь: придумав эту детскую игру, этот абсурдный закон, Шёнберг вдруг начал писать чудесные вещи. Он никогда не был до такой степени собой, как в те годы, когда только изобрел свою систему, и тут есть над чем подумать. Все его произведения этого периода отличаются необыкновенной яркостью, порывистостью. Пережив период сомнений и взяв себя в руки, Шёнберг начал строить свои произведения в соответствии с этим детским правилом, неуклюжим и неудобным, которое применительно к законам музыкальной гармонии, тем не менее, сработало и открыло неожиданные возможности. На свет появились замечательные произведения, но я думаю, что Шёнберг мог обойтись и без своей системы, потому что он был невероятно «драматургически расчетлив» и за десять лет до своего открытия делал приблизительно то же самое, не прибегая к додекафонии.
Тут хочется вспомнить об одном любопытном явлении, которое произошло в конце XV века: композиторы начали вдруг судорожно искать собственный стиль. Но в ту эпоху, которую мы, может быть ошибочно, называем поздним Ренессансом, эти поиски были неразрывно связаны с изобретением противоречащих друг другу систем, что привело к определенному соперничеству. Каждый считал себя вправе сказать: «Моя система исключает вашу или более раннюю систему, потому что с исторической точки зрения моя совершенней».
Ничто не иллюстрирует такую позицию лучше, чем первые эссе Пьера Булеза (надеюсь, он изменил свою точку зрения и рассуждает теперь более здраво). Он считал, что рельеф истории определяется чередой вершин, и, кажется, мнил себя одной из них. Я не думаю, что история развивается именно таким образом. Если бы все происходило именно так, это было бы ужасно, потому что тот, кто не захотел бы подчиняться веянию времени, не смог бы сделать ничего полезного.

Помощь

































